логин:    пароль: Регистрация
Вы здесь:
  
Зодчие и певчие Михаил КАЛЬНИЦКИЙ - «Контракты» №42 Октябрь 2006г.

Красота спасала киевских итальянцев от нищеты — они зарабатывали капиталы на эстетических потребностях местных жителей


Таланты, подделки и поклонники

Александр Куприн в 1895 году сатирически изобразил некоего профессора Маккарони — «подозрительную личность в потертом фраке, с плешивой головой, нафабренными усами и чудовищным кадыком», который берется в два года сделать из киевской барышни оперную звезду. Правда, вскоре барышня убеждается, что «и сам профессор неинтересный, и ученики у него какие-то все подозрительные, и скука страшная на уроках», а ее папенька вообще видит в синьоре Маккарони «беглого итальянского каторжника»...

За утверждение проекта памятника Александру II киевские чиновники требовали от архитекторов взятки
Для элиты прежних времен посещение оперных премьер было обязательным ритуалом. Поскольку театральный репертуар пополнялся новинками очень часто, музыкальное искусство постоянно было в центре общественного внимания. К началу прошлого века отечественная критика уже начинала поругивать оперных певцов за приверженность к «итальянщине», — имелась в виду фетишизация собственно вокала в ущерб актерской составляющей.

Филиппи (Мишуга) — галицкий «итальянец»
Русская школа провозглашала противоположный принцип: все должно было подчиняться правде драматического действия. Но в то же время как профессионалы, так и «подкованные» зрители не могли не признать, что итальянская система подготовки певцов, апробированная многими поколениями, действительно позволяла вырабатывать мощные, гибкие, выразительные голоса, которыми заслушивались меломаны. Этим и объяснялась нацеленность именно на итальянскую школу многих вокалистов-новичков, мечтавших о славе Баттистини или Патти.

Киевляне были убеждены: если учиться вокалу, то только у итальянского мастера. Поэтому заезжие репетиторы нередко спекулировали на апеннинском происхождении. Десятки «профессоре» из Италии брались за соответствующую плату подготовить любого желающего к оперной карьере. Перечни киевских преподавателей музыки пестрели именами типа Коппини или Коррадини, Лоренцо или Феррети.

Львы Э. Саля по-прежнему стерегут Национальный художественный музей
Характерно, что в разное время здесь можно было столкнуться с сознательными переделками фамилий музыкальных педагогов на итальянский манер, когда чех Паноцкий превращался в Паночини, а бельгиец Эврар — в Эверарди. Да и наш земляк, тенор-галичанин Александр Филиппович Мышуга (несколько лет солировавший в Киевской опере), произвел от своего отчества сценический псевдоним Филиппи. Бренд «Италия» в музыке ценился высоко! Если говорить конкретно об Эверарди или Филиппи, то они были подлинными мастерами и вполне оправдали свои «поддельные» имена. В то же время, увы, немало реальных итальянцев в погоне за рублем роняли музыкальный престиж своей нации.

Александр Беретти
Эстетствующие мигранты

Немало итальянцев на рубеже XIX—ХХ веков порой искали лучшей жизни вдали от родины. Экономика Италии в те времена опиралась на неразвитое сельское хозяйство. А население росло — в начале прошлого века там проживало свыше 30 млн человек. Это порождало лишения, нищету, как следствие — массовую эмиграцию. Немало итальянцев переселились за океан, однако и в наших городах можно было встретить изрядное количество выходцев из Италии.

Долгое время итальянцы, проживавшие в Киеве, пользовались услугами консульства в Одессе. Но к началу прошлого века должность итальянского консула появилась и в Киеве. Правда, в течение ряда лет ее занимал господин с отнюдь не итальянской фамилией — сахарозаводчик, мануфактур-советник Карл Фишман. Зато имя секретаря консульства — профессора пения Антонио Ромео — не вызывало никаких вопросов.

Викентий Беретти
Как и другие влиятельные нацменьшинства, итальянцы организовали в Киеве свое благотворительное общество, помещавшееся в нынешнем Музейном переулке. Его казначеем был упомянутый профессор Ромео, а обязанности секретаря общества одно время исполнял представитель семейства Саля — Роберто. Действительно, в городе проживала итальянская беднота, нуждавшаяся в филантропической помощи. Но любопытно, что даже неимущие в значительной мере жили художественным промыслом.

Вот что вспоминал известный певец-баритон Сергей Левик, чья вокальная карьера начиналась до революции в городе на Днепре: «В Киеве, где я долго жил, обитало немало итальянских семейств. За совершенно ничтожным исключением, это были бедняки-ремесленники. Некоторые из них занимались выделыванием из глины разных статуэток, пепельниц, коробочек и прочей мелочи и торговали ими вразнос. Один такой «маэстро-скульпторе» (мастер-скульптор) облюбовал для своей торговли угол Фундуклеевской и Терещенковской улиц и располагался со своим рундучком на тротуаре.

Работал он довольно топорно, но горничные и прочий люд, не лишенные эстетических устремлений, охотно покупали его изделия». Звали этого старого ремесленника синьор Альберто Кампана. Он прочно оккупировал свой угол, не подпуская туда конкурентов — оборванных итальянских мальчишек. Одному, самому пронырливому, даже подставил ножку, и тот разбил несколько гипсовых поделок, которые собирался продавать. Мальчик живописно разрыдался, причитая по-итальянски. Однако собравшиеся прохожие в утешение набросали ему монеток, компенсируя убытки, и тот ушел счастливый, к бессильной зависти старика.

Другой киевский мемуарист, литератор Григорий Григорьев, запомнил проживавшего в подвальчике на Дмитриевской улице уличного скрипача Антонио Скарлатти. Неаполитанец родом, он уверял, что происходит из прославленного семейства итальянских композиторов Скарлатти. Еще молодой, поражающий своей античной красотой, Антонио входил в бродячий оркестр, собранный из таких же, как он сам, итальянских голодранцев. Этот оркестр состоял из двух скрипок, альта, кларнета, флейты и трубы, а его репертуар включал довольно сложные классические вещи Моцарта, Россини, Доницетти...

Колоритные и обаятельные выходцы с Апеннин оживляли местный ландшафт. Однако в начале Первой мировой войны, когда Италия оказалась в стане противников России, их число резко уменьшилось. А в наше время и вовсе мудрено встретить в Киеве среди нищих торговцев или уличных музыкантов людей с итальянской внешностью.

Умывальники и подоконники

Среди итальянской диаспоры были как бедняки, гонимые нуждой, так и успешная, состоятельная публика. Если богатые англичане или немцы, проживавшие в Киеве, нередко представляли здесь крупный бизнес своей родины, то с итальянцами дело обстояло иначе: тамошние предприятия (за исключением разве что легкой промышленности) еще не готовы были завоевывать российский рынок. Но диаспора с Апеннин заняла совершенно особую нишу. Итальянцы успешно делали деньги... на тяге к прекрасному. Они первенствовали в тех сферах, в которых опирались на многовековые традиции: музыке, ваянии и зодчестве, художественных работах по камню.

Среди щедрых даров, которыми наделила природа итальянскую землю, не последнее место занимают каменные богатства. Достаточно вспомнить знаменитый каррарский мрамор — белый, словно светящийся, послуживший материалом для стольких шедевров.

Богатый опыт разработок мрамора и других строительных камней позволил итальянцам продвинуть свой товар далеко за пределы Апеннин. Лидировали они и на рынках юго-запада Российской империи. Наглядным примером может послужить оформление Владимирского собора в Киеве, завершенное в 1896 году. Здесь мраморные работы были поручены итальянской фирме «Тузини и Росси». Ее владельцы — Антонио Тузини и Джузеппе Росси — имели базовое отделение в Одессе, а в Киеве создали филиал. Доставшийся им заказ оказался поистине лакомым куском: когда подвели финансовые итоги строительства собора, выяснилось, что фирме «Тузини и Росси» было заплачено около 100 тысяч рублей при общей стоимости собора примерно в 900 тысяч.

Видное место в «каменном» бизнесе Киева занимала фабрика «П. Я. Риццолатти и сыновья». В ее названии оригинально сочетались два самых ходовых продукта заведения — «Фабрика памятников и умывальников». Но в целом номенклатура фирмы Риццолатти была довольно широкой. Клиентам предлагался «самый большой выбор всевозможных памятников: лабрадорные мелко- и крупнозернистого камня (исключительно своих ломок), мраморные из каррарского, лукийского и проч. мраморов, гранитные местных, финляндских и шведских гранитов, железные ограды для могил, мраморные доски для столов, подоконников, умывальников и проч. из каррарских, лукийских, веронских, французских и бельгийских разных цветов мраморов. Мраморные и гранитные лестницы; продажа лабрадора и мрамора в сыром виде». Реклама заканчивалась горделивым заверением: «Фабрика по качеству товара и размерам производства конкурентов не имеет», но вместе с тем обещала отпуск продукции «по самым умеренным ценам».

Каменное заведение Риццолатти поместилось во дворе обычной усадьбы в центре Киева, по Большой Васильковской. Здесь по заказу домовладельца-фабриканта был выстроен доходный дом, первый этаж которого занимал магазин фирмы, а в тылу — крупный жилой флигель. Разумеется, располагая в изобилии строительным камнем, Риццолатти сделал в этих зданиях все лестницы и подоконники из белого мрамора. Это не значит, что материал привозили непременно из Каррары. Петр Яковлевич интересовался и ближними каменоломнями, проводя немало времени в своем имении в Коростышеве, возле которого имеются залежи мрамора. В Коростышеве он и скончался в 1910 году. Отцовское дело унаследовали сыновья Фердинанд и Яков.

В городе были известны и другие каменных дел мастера с итальянскими фамилиями. Один из них — Андреа Скьявони, изготовивший колонну-постамент к небольшому памятнику Пушкину на площади Славы, — в 1902 году уступил свое предприятие компатриоту Виктору де-Векки. А после его смерти значительное производство надгробных памятников из мрамора, лабрадорита и гранита возглавила невестка — Надежда де-Векки. Ее фабрика находилась на углу нынешних улиц Боженко и Тельмана, недалеко от Байкового кладбища, на которое поступала значительная часть изделий фирмы. Отдельные монументы производства вдовы де-Векки уцелели до сих пор. К сожалению, сама она не удостоилась надгробия: ее расстреляли большевики в жестоком 1919-м...

Ваятель химер

Если внимательно присмотреться к скульптуре рядом со знаменитым домом Городецкого на Банковой улице, где царица зверей дерется с царем птиц, то можно прочитать процарапанный в бетоне автограф автора бесчисленных статуй на фасадах и в интерьерах дома: «E. Sala 1902». Имя того же мастера начертано и на цоколе колонны здания нынешнего Нацбанка на Институтской. Да и другие популярные киевские строения рубежа XIX—XX веков тоже трудно представить без оформления скульптора с итальянской фамилией — костел, Национальный художественный музей, Оперный театр. Между тем миланец Элио Саля (1864-1920) попал в Киев почти случайно. Его пригласили из Италии в Петербург оформлять великокняжеский дворец на набережной Мойки. Там, в столице, он узнал, что киевляне затевают постройку нового музея и желают украсить его скульптурами. Двухлетние работы в Питере подходили к концу, так что Саля на всякий случай отправил в Киев свои эскизы — и попал в «десятку». Строительная комиссия сочла их лучшими.

Талантливый ваятель оказался на высоте своего мастерства. Его горельефный фронтон «Торжество искусства» на фасаде музея и громадные статуи львов с растрепанными гривами, выполненные из бетона, до сих пор вызывают восхищение. С тех пор ведущие зодчие города, и в первую очередь Владислав Городецкий, старались сотрудничать с ним (к слову, в оформлении дома Городецкого участвовал и брат автора статуй, живописец Эудженио Саля). Скульптор всерьез обосновался в Киеве, начал преподавать, обзавелся «художественно-скульптурной и декоративно-строительной мастерской Елия Осиповича Саля». Но, похоже, после 1914 года оставил город.

Тогда же, в начале прошлого века, в монументальной пластике Киева прогремело имя Этторе Ксименеса (1855-1926), уроженца Палермо, создателя многочисленных скульптурных памятников на обоих полушариях. В конце 1910 года он победил в конкурсе проектов величественного монумента «царя-освободителя» Александра II, завершенного в 1911-м. Буквально через два дня после открытия этого памятника в Киевской опере был смертельно ранен премьер-министр Петр Столыпин. По случаю его кончины решили установить в центре Киева статую премьера, — и снова первенство в конкурсе досталось Ксименесу, закончившему свой второй киевский памятник в 1913 году.

Оба эти монумента давно снесены. Между тем обнаруживаются дополнительные сведения, проливающие свет на столь успешные для Ксименеса итоги конкурсов. Известный скульптор Наум Аронсон в своих записках поведал, что именно ему первоначально сделали предложение подготовить проект памятника Александру II. Он показал несколько набросков, которые понравились заказчикам — членам комитета по сооружению монумента. «Я получил официальный заказ, — сообщил Аронсон, — подтвержденный просьбой сделать макет». Естественно, оговорили и сумму гонорара.

Однако на следующий день с Аронсоном встретился один из заказчиков, генерал Л., и без обиняков поинтересовался: «Скажите, а сколько будет нам?» Намека на откат Аронсон не понял, подумал, что это шутка, попрощался и вскоре уехал в Париж. К условленному времени он сделал макет, отвез его в Киев. Но неожиданно был объявлен конкурс, победителем которого стал Ксименес. И в его проекте Аронсон с изумлением узнал вариант композиции собственного макета. По поводу итальянца он выразился в своих записках одной фразой: «Этот художник знал, сколько будет им».

Римский профиль

На карте архитектурных памятников Киева достаточно заметен итальянский след. Если XVIII столетие представлено здесь уникальной Андреевской церковью, спроектированной гениальным Бартоломео Растрелли в стиле барокко, то позапрошлый век отмечен несколькими яркими образцами классицизма.

С 1833 года на протяжении 15 лет обязанности киевского городского архитектора выполнял зодчий Людвик Станзани. Окончив Римскую академию искусств Св. Иосифа, он занимался частной практикой в Италии, но получил приглашение от графа Александра Ланжерона поработать в Одессе. Посвятив несколько лет застройке «жемчужины у моря», Станзани перебрался в другой живописный город — Каменец-Подольский. Там он даже был назначен губернским архитектором, однако вскоре возглавил строительное дело в «матери городов русских». До сих пор на Подоле, где старинная архитектура меньше пострадала от жесткого напора современного бизнеса, можно видеть невысокие, но выразительные и гармоничные строения работы Станзани.

В застраиваемых им кварталах архитектор задешево приобрел изрядную усадьбу на улице Фундуклеевской (нынешней Хмельницкого). Оставив службу, итальянец для собственного удовольствия занимался рисованием, увлекался коллекционированием минералов и монет. А незадолго до смерти, которая постигла его в 1872 году, бездетный Людвик Станзани распорядился в завещании продать участок с домами и вырученные деньги переслать в Рим, в пользу своей alma mater (туда же отправить и коллекции), но часть их выделить Киевской Второй гимназии для учреждения стипендии имени Станзани.

Еще весомее прозвучала в Киеве фамилия Беретти. Сын профессора механики «из уроженцев итальянской нации», родившийся в римском предместье, Викентий Беретти стал видным петербургским архитектором, профессором Императорской Академии художеств. В 1837 году, выиграв весьма представительный конкурс проектов Киевского университета, он приехал в город на Днепре, чтобы остаться здесь навсегда. Величественный, торжественный корпус университета с мощной колоннадой — одна из знаковых киевских построек.

Тот же зодчий составил здесь проекты Института благородных девиц (известный позже как Октябрьский дворец) и Астрономической обсерватории. К сожалению, смерть в 1842 году помешала Викентию Ивановичу реализовать свои планы, однако его дело унаследовал родной сын — молодой академик архитектуры Александр Беретти. Он не только закончил отцовские постройки, но сам создал в Киеве такие заметные строения, как корпус Киевской Первой гимназии на нынешнем бульваре Тараса Шевченко и Анатомический театр (теперь — Музей медицины), участвовал в проектировании Владимирского собора. Александр Викентьевич занимал не последнее место в рядах киевских домовладельцев: в разное время ему принадлежали трактир с гостиницей на Бессарабке (где, кстати, останавливался Тарас Шевченко), особняки на Владимирской и Институтской, целый доходный комплекс на бульваре. Ныне отец и сын покоятся на Байковом кладбище, а имя Викентия Беретти носит улица на Троещине.


post scriptum

33 подзатыльника

Для киевского архитектора Александра Беретти пик известности и славы пришелся на 1840-е годы. В этот период он получал наиболее престижные заказы, пользовался благосклонностью генерал-губернатора Бибикова, слыл непререкаемым авторитетом. И вот некий дворянин Григорий Тустановский решил отдать ему в обучение своих сыновей Ромуальда и Петра. Он заключил с архитектором довольно-таки курьезный контракт.

Юноши должны были жить и учиться зодчеству у Беретти 8 лет, за что отец выплачивал определенную сумму. За досрочный разрыв контракта полагалась неустойка. При этом особо оговаривалось, что в случае непослушания или нерадивости учеников «Беретти имеет полное право, соразмерно вине и летам, наказать их, как ему угодно, в тех самых правах, какие имеет отец над детьми своими».

Очевидно, маститый учитель слишком энергично пользовался этим пунктом контракта. Четыре с половиной года Тустановские терпели, а потом без спроса покинули дом архитектора. Тот потребовал компенсации, и уездный суд признал за ним право на неустойку. Однако Тустановский-старший обжаловал это решение в высших инстанциях. Тут дело приняло совсем другой оборот. С одной стороны, контракт между Беретти и Тустановскими по форме не соответствовал законам и фактически являлся «филькиной грамотой».

С другой — Беретти привлекался к ответственности за нанесение оскорбления действием дворянским детям, за что полагался штраф в их пользу. Двадцать лет разбиралось это дело, пока Правительствующий Сенат не вынес решение, что... никто никому ничего не должен. Справедливости ради, заметим, что оплеухи Беретти все же пошли братьям на пользу: оба они успешно потрудились для застройки Киева.

Вы здесь:
вверх