логин:    пароль: Регистрация
Вы здесь:
  
Три отверстия мужчины Сергей ВОЛОХОВ, Фото Артема ЯСИНСКОГО - «Контракты» №25 Июнь 2008г.

Аркадій ШилклоперАркадий Шилклопер занялся музыкой из корыстных побуждений, но в результате стал лучшим джазовым валторнистом мира



В интервью Контрактам российский валторнист и композитор Аркадий Шилклопер рассказал о том, что:
1) джазмены косятся на него с подозрением
2) фарцовал, благодаря чему купил квартиру в Москве
3) ежегодно получает на родине около EUR2 тыс. роялти
4) титулы мешают заниматься любимым делом


Шилклопера любят меломаны всех мастей: поклонники академической музыки — за филармонические концерты, фанаты импровизации — за выступления на фестивалях в компании лучших российских джазменов, маргиналы — за сольники в галереях современного искусства и игру в группе «Три «О», неопределившиеся — за экзотичность, артистизм и юмор. Аркадий дает игривые названия пьесам и пластинкам: «Фанк рог», Bruxelles Ma Belle, Hornology, вслед за виртуозными пассажами выдает на валторне буги-вуги, меняет ее на огромный альпийский рог, который затем легким движением руки превращает в аналог дремучего австралийского инструмента диджериду, сопровождая действия остроумными комментариями. Бывший музыкант Большого театра не любит панк-рок, но если бы родился на 10 лет позже, наверняка играл бы в одном ансамбле не с Сергеем Летовым, а с его младшим братом Егором.

Трудное кадетство

Обычно родители стараются определить детей в музыкальную школу на фортепиано или скрипку. Как у вас в руках оказалась валторна?

— Мои мама и папа соблазнились тем, что дети, играя в пионерском духовом оркестре, могли бы все летние каникулы почти даром отдыхать в лагере — путевки для юных музыкантов стоили в три раза дешевле. Позднее в других лагерях был горнистом — вообще бесплатно ездил. Кстати, мой брат, старше меня на 4 года, тромбонист. Мы совсем не из зажиточной семьи. Папа всю жизнь работал такелажником, мама — печатницей в издательстве «Правда», а завершила трудовую биографию завскладом в Министерстве сельского хозяйства. В общем, рабоче-крестьянская семья, так что материальный мотив был основным в выборе специальности. Хотя папа был музыкальным человеком: считался достойным партнером в танцах, за что его и любили, обладал прекрасным слухом и даже играл на аккордеоне.

Аркадій Шилклопер
Все отверстия будут найдены

Моя карьера началась в шесть лет — с первого дня первой летней смены в пионерском лагере московского завода № 36. Меня поставили среди остальных ребят-музыкантов посередине стадиона, дали в руки «альтушку» (альтгорн — небольшой духовой инструмент), для того чтобы я «почувствовал локоть товарища» — проникся атмосферой. Конечно, я не играл. Самое интересное было потом. На трибуне соседи указали родителям в мою сторону со словами: «Самый маленький, а лучше всех играет!»

В военное училище отправились тоже по настоянию родителей?

— Признаюсь, совсем не хотел туда поступать. Но папа решил, что военный дирижер — хорошая профессия, да и форма красивая — черная с красными лампасами. Хотя я носил ее без энтузиазма. Но папа говорил: «Ты же можешь в ней проходить бесплатно в метро, в кино!» Мы с ребятами попробовали: работает! Делал это, краснея от стыда, но девушки заглядывались. Это было особенно приятно, потому что кадеты в учебном заведении женским вниманием обделены. С тех пор и осталось отношение к женщинам как к чему-то неземному, недоступному.

Судя по тому, что продолжили обучение в Военно-политической академии им. В. И. Ленина — в униформу вжились.

— В академии числился, когда служил в армии — играл в ее оркестре, носил звание ефрейтора, хотя был солистом и командиром отделения. Конечно, мог остаться на сверхсрочную службу, но хотелось двигаться дальше по музыкальной линии. Поступил в Гнесинский институт, параллельно ходил в экспериментальную Студию импровизации ДК «Москворечье» под руководством ныне покойного Юрия Козырева — сейчас она называется Московским колледжем импровизационной музыки.

Когда вошли в музыкальный вкус?

— Я с 4-х лет любил музыку, пел, выступал на сцене, так что зерно родительской профориентации упало на благодатную почву. Ребенком знал, что буду музыкантом или футболистом! Был такой вариант: в школу приезжали тренеры из ЦСКА отбирать перспективных подростков, я был в числе претендентов. Но папа сказал: «Спорт — не профессия».

Как вы себя чувствовали в академической атмосфере Большого театра, когда стали там работать?

— Мне нравилось все, что происходит на сцене и вокруг нее. Любил свет софитов, огни рампы, громадье декораций. Зрелищность классической оперы и балета покорила. Полгода работал в банде — оркестре, участвующем в спектакле. В «Иване Сусанине» мы были в военной форме Смутных времен, в «Ромео и Джульетте» — в белых гольфах. Когда надевал все это, внутренне преображался — лицедейство во мне с детства.

Как же вас занесло в джазовую школу?

— В кадетке увлекся тяжелым роком: Deep Purple, Led Zeppelin, Uriah Heep, Atomic Rooster, Black Sabbath. Мы с друзьями очень уважали арт-рок: Emerson, Lake & Palmer, просто фанатели от Yes. Кстати, познакомил меня с этой группой, привезя ее записи, мой львовский коллега Игорь Лесько. Некоторое время он играл на валторне в ВИА «Смеричка», а позже стал классным барабанщиком. Тогда я играл на электрогитаре в группе под названием «ГД». В кадетском училище носили ботинки, которые назывались «говнодавами». Назвать таким словом кадетский ансамбль мы не могли, поэтому использовали аббревиатуру. Но в училище догадывались, о чем идет речь. Девизом группы была фраза: «Если ты говно, мы тебя раздавим!» В общем, юношеский нигилизм был еще тот! А играли на вечерах хард-роковые хиты вроде «Дыма над водой».



Где инструменты раздобыли?

— Я купил первую электрогитару за 140 рублей — то ли польскую, то ли чешскую. Помогала мама — приносила со склада издательства книжки, которые я продавал. Первый альбом мы решили назвать «Мусорный ящик», сфотографировавшись для обложки в кадетской форме на мусорной свалке. Жаль, не осталось снимков. Джазом тогда не увлекался, разве что пытались играть «Детскую сюиту» Оскара Питерсона, ноты которой принес на репетицию кто-то из ребят. Только в армии узнал о джаз-роковых группах, таких как Tower of Power, Blood, Sweat and Tears и Chicago. И через них двигался к джазу. В академии тоже был ансамбль, в который меня опять-таки приняли гитаристом. Когда руководитель бас-гитарист уехал служить в Германию, я взял в руки его инструмент и стал делать аранжировки произведений джаз-рокеров для состава: два саксофона, труба, тромбон, ударные и бас-гитара. Ритм-секции — гитары и рояля — не было, так что приходилось изощряться. Так потихоньку дрейфовал к джазу, и первым музыкальным откровением в этом стиле стал отчетный концерт студии ДК «Москворечье», где я услышал молодые ансамбли, играющие джаз. Затем стал посещать тамошние концерты, а после армии пришел к Козыреву и сказал: «Хочу играть у вас на бас-гитаре». Он поинтересовался, кто я такой. А я к тому времени был первокурсником Государственного музыкально-педагогического института имени Гнесиных, учился по классу валторны. Юрий Павлович спросил, не хочу ли я играть джаз на валторне? Я ответил, что о подобном не слышал. Козырев сказал: «Бас-гитарист у нас есть в каждой комнате, а ты будешь одним-единственным валторнистом». Уговорил и посадил в оркестр — там я познакомился с массой джазового материала.

Последующая работа в Большом театре и учеба в джазовой студии не мешали друг другу?

— С поступлением в Большой в «Москворечье» появлялся реже. Увлекся классикой, стал играть в духовом квинтете, продолжая делать полуджазовые аранжировки — из «Порги и Бесс», «Вестсайдской истории», поигрывали регтаймы, но никаких импровизаций не исполняли. Зато познакомился в театре с джазовым контрабасистом Михаилом Каретниковым, прежде игравшем в ансамбле Чугунова, оркестре Силантьева. Со временем решили попробовать сыграть вместе — сделать трио с вибрафоном, чтобы выступить на творческом вечере артистов оркестра.

Контрабас, валторна и вибрафон — экзотика!

— Да, звучало бы красиво. Но с вибрафонистом не сложилось. Тем не менее дуэт выступил с большим успехом — даже в многотиражке Большого театра об этом написали: «Хоть и нелегок сей альянс: роман валторны с контрабасом». О нашем дуэте узнал знаменитый популяризатор джаза Алексей Баташев и в 1984 году пригласил участвовать в камерной программе джазового фестиваля. Мы отрепетировали до совершенства программу из трех пьес. В результате — большой успех. Нам сразу предложили записать альбом, и в 1985-м вышла наша пластинка на «Мелодии». Правда, преимущественно она состояла из джазовых стандартов. Я и Каретников написали только по одной пьесе. В произведении Михаила я исполнил партию на трех охотничьих рогах, тогда это был единственный инструмент—родственник валторны в моем арсенале. К тому же в 1990 году нас пригласили в Америку на знаменитый Lionel Hampton Jazz Festival в городке Москва (Moscow), штат Айдахо, где мне посчастливилось сыграть с патриархом джаза, легендарным вибрафонистом Лайонелом Хэмптоном. Но традиция меня больше не увлекала, в ней чувствовал себя гостем. Хотелось попробовать иные формы, пообщаться с оригинальными людьми. Михаил ушел с потрохами в работу в Большом театре, который и загубил его талант, а я, наоборот, уволился.

И стали сотрудничать с авангардным саксофонистом и флейтистом Сергеем Летовым?

— С одним из участников летовского ансамбля «Три «О», трубачом и вокалистом Аркадием Кириченко, был знаком еще в кадетском училище: вместе играли рок. Кириченко и познакомил с Летовым, заинтриговав перспективой поиграть весьма необычную музыку. Это было начало перестройки — период концептуального романтизма, выступали очень часто — в основном на выставках авангардных художников и вечерах авангардных поэтов. В нашу музыку особо не вслушивались, расценивая как составляющую перформанса. Иногда платили. Но я при этом работал в филармонии, у меня была высокая ставка — 18 рублей за отделение с правом на сольные концерты, так что в деньгах не нуждался. Летов познакомил меня с концептуальным искусством и массой интересных умных людей, многие из которых были диссидентами.

В том числе со своим братом Егором — лидером русского панка?

— Конечно, я знал, кто такой Егор Летов, но его творчеством не интересовался. Как-то давали под Москвой совместную программу с Александром Филиппенко, который читал Жванецкого, Зощенко, Платонова, а мы создавали музыкальное обрамление монологам. На концерт пришли фаны Егора Летова — действо им было до лампочки, но после представления они завалили Сергея вопросами о его панкующем брате. Кстати, я не понимаю, когда даже талантливые артисты используют запрещенные приемы: назвать музыкальный проект «Егор и Опи*деневшие» — ниже санитарной нормы.

 «ГД» — в самый раз?

— Да! Пусть бы назвал «Егор и Оп». Искусство — это тайна. Мало кто знает, что на самом деле значит «Три «О».

Что же?

— Три отверстия женщины. Это идея Сергея Летова! Он прочитал «Улисса» Джеймса Джойса в оригинале. Когда герой романа попал в район красных фонарей, у него родился образ женщины как белой флейты с тремя отверстиями — красиво! Поначалу у нас была пьеса Three Holes Of The Women — понятно не каждому, но эффектно. И ансамбль взял название «Три отверстия», которое у публики ассоциировалось разве что с нашим составом: три духовика. Но потом мы и его сократили — по инициативе Филиппенко, который предлагал нашу программу «Союзконцерту» и «Росконцерту», добиваясь ставок для Летова и Кириченко.

Охота на швейцарский сыр

Насколько близки к народу ваши эксперименты с фольклором?

Аркадій Шилклопер— Я знаком с молдавским и балканским фольклором, разнообразными образцами русского фольклора, кельтской музыкой и гамеланом (традиционный индонезийский оркестр. — Прим. ред.), традициями Альп и австралийских аборигенов. Но исполнять народную музыку — не мой путь. Другое дело — использовать эти глубокие корни. Самый большой для меня комплимент, когда публика и критики не могут разобрать, из каких ингредиентов состоит предложенной мной музыкальный салат. Оттого что я играю на альпийском роге отнюдь не альпийскую музыку, реноме инструмента только выигрывает. Швейцарцы мне очень благодарны. Народная музыка явственнее проступает в моей игре в рамках ансамбля Moscow Art Trio. Партнерство в нем с энтузиастом русского аутентичного фольклора Сергеем Старостиным обязывает. То же происходило, когда я играл с тунисским певцом и мастером игры на арабском инструменте уди Даффером Юссефом. Он работает в стиле, очень близком аутентичной суфийской традиции, однако считается не народным, а этноджазовым музыкантом.

Как вы дошли до игры на австралийском диджериду?

— Многие мои эксперименты продиктованы любопытством. Я играл на саксофоне, флейте, ударных, контрабасе... Просто стало любопытно понять принцип игры на диджериду — интерес никак не был связан с тем, что это самый древний инструмент, который считается символом мужского достоинства. Когда овладел искусством непрерывного дыхания, необходимого для игры на диджериду, решил поэкспериментировать с похожими инструментами. С удовольствием применяю различные пластиковые и картонные трубки. С тех пор использую вместо диджериду часть альпийского рога: австралийский инструмент достаточно тяжелый, поэтому играю на нем не более одной пьесы в течение концерта, он для меня вроде спецэффекта.

По-моему, альпийский рог и австралийский диджериду не приспособлены к сложной джазовой музыке.

— Джаз играют и на волынке. Дело в таланте и в понимании того, что ты делаешь и зачем. Если бы я в три раза хуже умел играть, то все равно творил бы то же самое. Бывают музыканты-спортсмены, я тоже таким был. К счастью, благодаря зрелым коллегам-друзьям все дальше отхожу от спортивного принципа.

Однажды вы заявили, что джаз наиболее близок к фольклору. Разве не ближе к нему, например, тюремная лирика русского шансона?

— Не путайте фольклор и самодеятельность. Первый имеет глубочайшие корни, вторая — злободневный продукт. Джаз проистекает из аутентичной африканской музыки, которая в Америке под влиянием европейской культуры преобразилась в спиричуэлс (негритянские христианские песнопения). Наверное, благодаря такому происхождению джаз и поныне легко интегрирует элементы музыки самых разных народов.

Мы не из джаза

Вам уютно в коммерческих проектах вроде презентации юной украинской певицы Ассоль?

— Зависит от того, насколько талантлива задумка, насколько ее авторы озабочены вопросами красоты и гармонии. В принципе, я открыт любым предложениям. На юбилее банка играть не особо приятно, но делаю это. В конце концов, меня не просят отказываться от творческого лица и подыгрывать Алене Апиной.

Насколько для вас важна подготовленность аудитории?

— Академическая аудитория, как ни странно, более открыта к восприятию экспериментов, чем джазовая. До сих пор многие джазовые критики считают, что Шилклопер имеет весьма далекое отношение к этому жанру, что меня удивляет.

Учитывая школу и профессиональный путь, который прошли, возможно, правильнее вас считать не джазменом, а академическим музыкантом-импровизатором?

— Больная для меня тема. Критики любят смотреть на меня именно с такой точки зрения. Я сам не считаю себя джазовым музыкантом, но как раз таковым являюсь, как ни парадоксально. Знаю принципы джазовой игры и стандарты лучше, чем многие из тех, кто называет себя джазменами. Но этот жанр не является основой моей творческой карьеры. Могу играть классику, аутентику, джаз, но не ассоциирую себя ни с одним из направлений. Я музыкант. Если под джазом подразумевать американскую традицию, то ею овладели всего два россиянина: проживший несколько лет в США саксофонист Игорь Бутман и живущий там трубач Александр Сипягин. Все остальное — пародия. Бутмана вообще считаю диверсантом, который активно пропагандирует американскую музыку, там, где это делать, возможно, не стоит. К сожалению, этого не понимают наши молодые музыканты и используют свой талант не по назначению, пытаясь быть новыми Дюками Эллингтонами и Джорджами Бенсонами — это внутренняя эмиграция. Знаю, что никогда не заиграю джаз, как Джон Колтрейн и Майлз Дэйвис. Пусть звучит странно, но я играю не джаз, а свое отношение к нему, насколько оно близко к самому джазу — меня не волнует.

EUR1000 от украинских щедрот

Ваша поездка на Lionel Hampton Jazz Festival в перестройку была счастливым случаем. Благодаря чему вы стали гастролировать за рубежом регулярно?

— Группа «Три «О» постоянно играла на мероприятиях Сергея Курехина (начинал как клавишник и аранжировщик в рок-группе «Аквариум», затем создал творческий авангардно-провокационный конгломерат «Поп-механика». — Прим. ред.), в которых также участвовали иностранцы. Они-то и стали приглашать нас на свои фри-джазовые (free jazz — авангардное направлении в джазе. — Прим. ред.) тусовки, где я переиграл со многими звездами этого стиля. В 1992-м участвовал в немецкой программе New Jazz Meeting, на которую попал благодаря тогдашнему ее редактору. Он бывал на концертах Moscow Art Trio, и выяснилось, что к валторне испытывает особую страсть, даже пару лет был женат на темнокожей джазовой валторнистке Шарон Фримэн. Познакомился там со многими коллегами — и пошло-поехало. За границей интересуются экзотикой, поэтому приглашали наше Moscow Art Trio, смешивающее джаз с русским фольклором. К тому же джазовых валторнистов очень мало. Могу назвать разве что Клаудио Понтичиа, который играл до меня в Vienna Art Orchestra, и шотландского авангардиста Мартина Мэйса, играющего в итальянском оркестре Instabile Orchestra.



Когда вы стали зарабатывать на музыке приличные деньги?

— Работая в Большом театре и в оркестре филармонии, имел высокую ставку как сольный артист: 36 рублей за концерт. Вдобавок, когда оркестр ездил на гастроли, все мы экономили командировочные — возили с собой еду. А когда отправлялись за границу, то еще и фарцовали: покупали текстиль, шубы, лекарства, колготки и продавали дома в 10-20 раз дороже.

Вы тоже возили колготки?

— Половину денег тратил на пластинки и ноты для себя, но тоже спекулировал. Было неприятно, но жить-то надо. Благодаря тем поездкам купил квартиру. Когда гонораров за гастроли на джазовых концертах стало хватать, чтобы прокормить семью, ушел из оркестра. Однако стабильностью дорожил и продолжал числиться в отделе солистов филармонии. Гонораров от этой работы было достаточно, чтобы жить даже без джазовых концертов. С тех пор ситуация почти не изменилась. Разве что теперь, играя в филармонии, исполняю собственные произведения либо сочинения в моей эстетике, часть из которых пишут специально для меня. Появились композиторские и исполнительские роялти с продаж дисков в России и за рубежом — я член Немецкого общества защиты авторских прав GEMA.

Насколько весомую часть вашего бюджета составляют авторские отчисления?

— Не такие деньги, как хотелось бы. Например, через 3 месяца после выхода моего альбома Presente para Moscou получил около EUR1 тыс. Та же сумма в Москве за использование всех моих записей набегает за полгода. Довольно серьезную долю доходов приносит самостоятельное издание дисков. Себестоимость пластинки — $3, а продаю за $10. Распространяются они в основном на концертах.

Где ваши концертные гонорары выше: в России или за рубежом?

— За рубежом. Тем не менее за клубный концерт с Moscow Art Trio платят настолько мало, что никакого материального смысла выступать нет: после вычета транспортных расходов и услуг звукоинженера на руки выходит по EUR300. На фестивалях платят больше. Скажем, Берлинский джазовый фестиваль предлагает Moscow Art Trio EUR10 тыс. Но 15% из них нужно заплатить менеджеру, еще 10% — коменеджеру, предложившему фестивалю наш ансамбль, еще необходимо вычесть билеты на самолет из Москвы и обратно и билет в оба конца из Норвегии, где живет наш звукоинженер. Гостиницу нам оплачивают только на день концерта, а нам еще нужно порепетировать. В итоге если каждый получит по EUR1 тыс. — хорошо. А таких фестивалей мало. Обычно на джазовых форумах нам платят EUR4-5 тыс. В России вообще стабильных расценок нет. Скажем, филармония Нижнего Новгорода не хочет платить мне больше $500, притом что собирается полный зал. В то же время донецкий фестиваль «До#Дж» за выступление с Михаилом Альпериным заплатил по EUR1 тыс. каждому. Между тем Игорь Бутман просит $10 тыс. на ансамбль, а у меня не поворачивается язык говорить о такой сумме, хотя музыкант я не менее известный.

Похоже, Украина вами интересуется больше, чем Россия?

— Это правда. У вас, в отличие от России, никогда себя не предлагаю — сами звонят. Другое дело, что мест, где можно выступить, немного: Киев, Харьков, Донецк, Винница и Одесса.

Ваша миссия — показать все, на что способны валторна и родственные инструменты?

— Было время, когда пропагандировал возможности валторны среди коллег. Но вскоре понял, что с таким же успехом можно метать бисер перед свиньями. Нужно делать то, что нравится, и если это еще нравится другим — радоваться. Никакой миссии я не несу.

Когда вы почувствовали, что Шилклопер — это марка?

— Никогда не чувствовал и, думаю, не почувствую. Титул «Лучший валторнист мира» — журналистские штучки. Тем более что валторнистов в джазе — раз-два и обчелся. В самом авторитетном джазовом журнале Down Beat есть рейтинги композиторов, пианистов, трубачей, а валторнистов — нет. Я и так знаю себе цену, но остаюсь самим собой, поэтому счастлив.

 

Досье

Аркадій ШилклоперАркадий Шилклопер родился 17 октября 1956 г. в Москве

Образование: окончил Государственный музыкально-педагогический институт имени Гнесиных (ныне Российская академия музыки им. Гнесиных) по классу валторны

Достижения: один из немногих джазовых исполнителей на валторне, альпийском роге и диджериду. Записал более 40 альбомов, в том числе 5 сольных, пластинки выходили на ведущих джазовых лейблах Европы. Альбом Mauve, выпущенный австрийской фирмой Quinton, в 2002-м получил престижную европейскую джазовую премию — приз Ханса Коллера в категории «Лучший СD года». Обладатель неофициального титула «Лучший джазовый валторнист мира»

Кем бы мог стать: футболистом

Хобби: баня

Самое сильное впечатление: первое посещение концерта рок-группы Yes

О себе одним предложением: «Эмоционален, впечатлителен, эгоистичен, злопамятен, но, гад, талантлив»

Вы здесь:
вверх