логин:    пароль: Регистрация
Вы здесь:
  
Куда уходили начальники Михаил КАЛЬНИЦКИЙ - «Контракты» №41 Октябрь 2009г.

Со времен императора Александра I существовало специфическое место трудоустройства отставных царедворцев и государственных деятелей — Государственный совет. Долгое время эта структура оставалась, по сути, лишней спицей в колесе державного устройства.


На дно — по своей вине

На Государственный совет возложили обсуждение законопроектов, но сам он не имел права законодательной инициативы, решения его представляли для императора только совещательный интерес, а отдельные члены совета могли годами посещать его заседания, не проронив ни единого слова. Самые неуемные из отставных вельмож садились за мемуары, в которых сводили счеты с политическими противниками. Так поступил, к примеру, смещенный с должности премьер-министр Сергей Витте.

Как правило, потеряв должность, чиновники, инженеры и наемные управленцы не опускались на дно. Во-первых, в российской монархии на солидные должности могли претендовать только дворяне. Уйдя в тень, они оставались владельцами поместий, земель, домов. Во-вторых, состоятельные круги пеклись о своих семьях, и пошатнувшегося родича удерживали на плаву многочисленные братцы и сестрицы, дядюшки и тетушки. Если же говорить о коммерческом менеджменте, о специалистах торгово-промышленных фирм, то здесь сказывался постоянный кадровый голод, свойственный эпохе бурного капиталистического развития. Главный инженер завода или директор банка мог, конечно, невзначай лишиться выгодной должности. Но в конечном итоге без работы он не оставался.

Это не значит, что неудачи руководителей не сулили печальных последствий. Некоторых сбивали с ног первые же удары судьбы. Иногда подняться им так и не удавалось. Так, в пьесе Максима Горького «На дне» среди прочих обитателей ночлежки выделялся Барон — списанный с натуры бывший аристократ, оказавшийся среди люмпенов. Были в его судьбе «дом в Москве, дом в Петербурге, кареты с гербами» — и все пошло прахом. В памяти самого Барона обстоятельства его крушения остались как бы смутным сновидением: «Служил в казенной палате... мундир, фуражка с кокардой... растратил казенные деньги, — надели на меня арестантский халат...».

Сродни горьковским персонажам оказались и действующие лица рассказа Александра Куприна «По-семейному», проживавшие в дешевой киевской гостинице. Один из них «когда-то был купцом, имел ортопедический и корсетный магазин, потом втянулся в карточную игру и проиграл все свое предприятие; служил одно время приказчиком, но страсть к игре совершенно выбила его из колеи». Другого — в прошлом преуспевающего инженера — подкосили семейные обстоятельства: «...тяжелая женитьба на распутной бабенке, растрата казенных денег, стрельба из револьвера в любовника жены, тоска по детям, ушедшим к матери».

В литературе того времени можно встретить еще немало подобных типажей, низвергнутых с высоты общественного положения на дно жизни. Но, как правило, в основе этого краха лежали банальные человеческие слабости или какие-то личные трагедии. В обычных же случаях солидные персоны, даже утратив важный пост и связанное с ним влияние, сохраняли за собой респектабельный достаток.

Пуля или голодная смерть

Хуже всего пришлось во время революции топ-менеджерам и крупным государственным чиновникам. По приговорам революционных трибуналов в 1918– 1919 годах в Петрограде и Москве расстреляли немало деятелей царского режима, включая многих министров, пребывавших под арестом еще по приказу Временного правительства. Среди них были такие знаменитые в прошлом фигуры, как Николай Маклаков, Иван Щегловитов, Алексей Хвостов, Александр Макаров, Александр Протопопов и другие. Роковым для многих экс-менеджеров стал приход к власти большевиков и в Украине.

Особенно жестокие репрессии произошли весной-летом 1919 года, когда советская власть установилась в Киеве в самый разгар Гражданской войны. Пострадать можно было не только за деяния при царе, но и за активную роль в одном из недавних правительств независимой Украины — времен Центральной Рады, гетманства Скоропадского или петлюровской Директории. Расстрелян чекистами был, к примеру, Владимир Науменко — экс-министр просвещения в гетманской Украинской державе. Его не спасло и то, что в годы царизма он был одним из самых прогрессивных и либеральных педагогов. Нескольких предпринимателей и интеллигентов, никак не проявлявших себя в пору междоусобицы, истребили только потому, что их имена значились в списках существовавшего несколькими годами ранее Клуба русских националистов. Всех сопричастных к нему объявили опасной контрой.

Пропасть можно было не только в застенках ЧК. Едва ли легче был удел тех, кого попросту заморили при новой власти. Горькую страницу истории составила судьба выдающегося деятеля транспорта Клавдия Немешаева. Много лет он руководил Юго-Западной железной дорогой, а в 1905–1906 годах был даже министром просвещения всей империи. Клавдий Семенович превосходно знал свое дело, был очень внимателен к нуждам железнодорожников. Именно по его инициативе и с его помощью труженики Юго-Западной дороги получили льготные ссуды для обзаведения дачными участками, составившими два поселка недалеко от рельсовых путей. Благодарные подчиненные решили увековечить память о начальнике, присвоив новым населенным пунктам наименования Немешаево и Клавдиево. Названия этих станций благополучно дожили до нашего времени. Однако судьба человека, в честь которого они наречены, оказалась печальной. Под колесо репрессий он, правда, не попал, но оказался практически без средств к существованию. Есть сведения, что в 1919 году 70-летний Немешаев бедствовал в Петрограде, пытался подрабатывать билетером в кинотеатре и в конце концов умер с голоду...

Не менее трагичный и красноречивый пример привел в газетном очерке 1926 года «Киев» поэт Осип Мандельштам. На рубеже XIX—XX веков безусловным лидером строительного бизнеса в Киеве был подрядчик Лев Гинзбург. Его фирма возводила лучшие здания и комплексы города — Городской (Оперный) театр и Городской музей (теперь Национальный художественный), Николаевский костел и Хоральную синагогу, контору Государственного банка и Политехнический институт... Кроме того, Лев Борисович славился как домовладелец: ему принадлежали самые шикарные и грандиозные доходные дома. Но Мандельштам услышал от киевских нэпманов («мучеников частного капитала») печальные сведения: «Мученики частного капитала чтут память знаменитого подрядчика Гинзбурга, баснословного домовладельца, который умер нищим (киевляне любят резкие выражения) в советской больнице».

Чужие города

Обезопасить себя от «карающего меча пролетариата» сумели те, кто в буквальном смысле слова унес ноги. Железнодорожные составы на Варшаву и Берлин, пароходы на Константинополь увозили тысячи изгоев, не нашедших себе места в революционном отечестве.

Подавляющему большинству из них пришлось начинать с нуля. История российской и украинской эмиграции на Западе полна примерами того, как бывшие князья, графы, генералы нанимались в таксисты или камердинеры. Трудно пришлось и многим крупным предпринимателям. У них не было возможности вывезти с собой заводы, рудники, угольные шахты, доходные дома. Транспортировать свое производство удавалось разве что ювелирам: иногда хватало пары чемоданов.

Несколько лучшие стартовые условия в новой жизни могли обеспечить себе банкиры, если успевали перевести хоть часть капиталов на зарубежные счета. Кстати, в их кругах особые перспективы на восстановление давали родственные связи. К примеру, киевским банкирским семьям Розенбергов и Поляковых, одесским Ашкенази приходились родней знаменитые банкиры Варбурги, династия которых владела финансовыми учреждениями в Германии и Соединенных Штатах.

Талантливым инженерам тоже удавалось продолжить карьеру за рубежом. Классический пример — наш земляк, киевлянин Игорь Сикорский. Не сразу, спотыкаясь и преодолевая неудачи, гениальный конструктор все же добился своей цели. К концу 1920-х годов его компания стала ведущей в американском авиастроении.

Личные способности предопределили благополучный исход эмиграции и для другого известного киевлянина. До 1917 года Михаил Терещенко считался баловнем судьбы. Сын и наследник богатейшей династии сахарозаводчиков, блестящий меценат, друг самых ярких творческих личностей Серебряного века — он, едва перевалив тридцатилетний рубеж, оказался на вершине власти. Во Временном правительстве ему доверили портфель сначала министра финансов, потом министра иностранных дел. Однако Октябрьский переворот перечеркнул все надежды и планы. После штурма Зимнего Михаил Терещенко вместе с другими «министрами-капиталистами» оказался в каземате Петропавловской крепости. Его судьба могла оказаться плачевной, но, к счастью, тесная дружба с выдающимися деятелями культуры не прошла даром. За экс-министра нашлось кому заступиться даже перед большевистскими лидерами. Комиссары чуть ли не тайно выпустили Михаила Ивановича из крепости, получив от его родных взятку в сто тысяч рублей. Ему удалось перебраться за границу.

В эмиграции молодой Терещенко оказался с пустыми карманами, но деловые способности и предприимчивость оставались при нем. Он успешно проявил себя в банковской сфере, работал в Швеции у Валленбергов, а со временем, окрепнув, стал крупным менеджером — и не только в Европе, но и в африканских колониях, где вел крупные сырьевые поставки. Так в его биографию (завершившуюся в 1956 году кончиной в Монте-Карло), вслед за жизнеописанием украинского «сахарного принца» и российского государ-ственного мужа времен смуты, вошел обстоятельный раздел, посвященный деятельности зрелого предпринимателя-профессионала европейского масштаба.

Временно полезные

Как ни странно, некоторым авторитетным руководителям старого режима удалось не только выжить, но и сделать карьеру при большевиках. Советская власть признала их полезными для трудового народа.

В частности, солидные должности достались лидерам «буржуазно-националистической» Центральной Рады, против которой так рьяно выступали красногвардейцы. Бывший председатель Рады Михаил Грушевский и вице-председатель Сергей Ефремов стали советскими академиками, влиятельными деятелями Всеукраинской академии наук — благодаря бесспорному авторитету, который Грушевский приобрел в украинской историографии, а Ефремов в литературоведении. Видное положение в той же академии занял и историк-правовед Николай Василенко, возглавлявший при гетмане Павле Скоропадском Державный Сенат.

Своеобразная карьера наметилась в Советской Украине у Юрка Тютюнника — бывшего петлюровского атамана, генерал-хорунжего украинского войска. Сложив оружие перед большевиками, он пошел по творческой линии. Стал литератором и киносценаристом (под псевдонимом Юртик), издал мемуары, участвовал даже в создании фильма Александра Довженко «Звенигора».

Не остались без работы и другие «осколки разбитого вдребезги»: ученые и военные, педагоги и организаторы производства, юрисконсульты и нотариусы... Среди востребованных менеджеров-специалистов оказался инженер путей сообщения Николай Максимович — уникальный эксперт по днепровскому судоход-

ству. Составленное им доскональное описание водного режима Днепра и Днепровского бассейна заслужило награду на Всемирной выставке 1900 года в Париже. Именно Максимович разработал проект и руководил работами по строительству киевской гавани — одного из крупнейших городских сооружений конца XIX века. Впоследствии талантливого инженера перевели в Петербург и включили в состав Высшего технического совета по государственным сооружениям. Знания и опыт профессора Максимовича требовались любой власти. После того как в годы Гражданской войны он вернулся в родной Киев, ему вверили профессорскую кафедру Политехнического института, избрали председателем гидрологической секции ВУАН. Николай Иванович мог даже позволить себе критику деятельности большевиков. К примеру, в 1926 году, когда велась кампания сплошной украинизации и в вузах требовали читать лекции исключительно по-украински, он написал начальству: «Считаю долгом сообщить, что я с детства хорошо владею народным разговорным украинским языком. В юные годы много раз играл в любительских украинских спектаклях, участвовал в хоре покойного украинского композитора Н. В. Лысенко, но научной и технической терминологии по-украински не знаю, ибо таковой нет и ее нужно еще сочинить. Эти обстоятельства затрудняют возможность изложения лекций на украинском языке». В кругах профессионалов как старой, так и новой школы к Максимовичу относились с глубочайшим уважением. Когда в 1928 году славный инженер скончался, его похоронили со всеми почестями.

Но можно сказать, что Николаю Максимовичу посчастливилось умереть вовремя. Буквально в следующем 1929 году сталинский режим начал усиливать террор против мало-мальски подозрительных личностей. Почти всех «бывших» отстранили от ответственных должностей. Если Грушевскому и Василенко, несмотря на репрессии и преследования, удалось хотя бы умереть на свободе, то Тютюнника расстреляли, а Ефремова сгноили в лагерях. Так поколение менеджеров дореволюционной выучки повсеместно оттеснили от штурвала, заменив его «идейно проверенными» кадрами.

Вы здесь:
вверх